З підрозділу «Монографії»
Таирова-Яковлева Т. Г.

Мазепа — фрагмент праці, російською мовою

ПЕРЕГОВОРЫ СО ШВЕДСКОЙ ПАРТИЕЙ

Казалось, давно прошли юношеские времена, когда Мазепа давал волю гневу. Теперь он был политиком, прошедшим суровую школу жизни, сумевшим выстоять и победить не в одной сложнейшей ситуации. Он умел манипулировать людьми, разгадывать их тайные мысли и стремления. Он гордился своим умением скрывать собственные чувства, “говорить, не сказав ничего”. Он был, как говорили, сказочно богат, сосредоточивал в своих руках огромную власть и влияние. Но теперь, весной 1707 года, все шло наперекосяк, все рушилось и разлеталось в прах. Мазепа все больше чувствовал себя немощным, обманутым стариком, на глазах которого погибало его любимое детище — Гетманщина. Именно поэтому он срывался, позволял себе приступы ярости, чего практически никогда раньше с ним не бывало.

Там же, в роковой Жолкве, Мазепа случайно увидел у войскового товарища Думитрашка, которого он собирался послать в Киев, письмо к компанейскому полковнику Танскому, написанное Меншиковым. Гетман очень удивился, велел отдать письмо и прочитал его. Это оказался приказ собрать запасы провианта и казны на шесть месяцев и немедленно выступать со своим полком в распоряжение Меншикова. Как описывает Орлик, Мазепа, прочитав письмо, сорвался от гнева с места и разъяренно закричал: “Разве может быть большее поругание, посмеяние и унижение моей особе, чем это! Каждый день князь Александр Данилович со мной видится, каждый час со мной совещается и, не сказав мне ни единого слова, без моего ведома и согласия посылает приказы людям моего регимента! И кто же выдаст Танскому без моего указа месячные деньги и провиант и как он может без воли моей идти куда-нибудь с полком своим, которому я плачу? А если б пошел, то я б его велел, как пса, расстрелять. Боже мой, ты видишь мою обиду и уничижение!

Именно в этот момент гетману сообщили, что прибыл из Львова иезуит Заленский и ожидает в приемной. Мазепа “внезапно оставил гнев” и радостно спросил: “А он откуда явился?” После этого он велел его пригласить, заперся с ним наедине, а генеральному обозному Ломековскому и Орлику велел отправляться по своим квартирам. Орлик пишет, что в результате Мазепа послал этого иезуита в Саксонию к Лещинскому.

После того как Петр отпустил Мазепу из Жолквы, гетман выехал в сопровождении царевича Алексея. Но по дороге отправил царевича вперед, а сам свернул в один из дворцов княгини Дольской, где его ожидал присланный от нее ксендз. При этом старшина полагала, что речь шла просто о помощи княгине в выкупе какого-то ее имущества.

Прибыв в Киев, Мазепа отправил царевича Алексея в Смоленск, а сам вернулся в Батурин. В это время он получил подробную инструкцию от Петра, как действовать в случае наступления Карла. В ней предписывалось укреплять всеми мерами Печерскую крепость, а во время наступления шведов отступить за Днепр, оставив гарнизон для обороны Печер. При этом “старый Киев” предполагалось “оставить пуст“. Это было началом разработки военной доктрины петровского окружения, согласно которой на этом этапе Северной войны предстояло действовать по принципу “выжженной земли”. Первым должен был превратиться в “выжженный край” старый Киев, вместе с Софией, братским монастырем, Киево-Могилянской академией и прочими, священными не только для Мазепы местами. Один Бог знает, что творилось у него в душе после получения этого указа.

Неизвестно, знал ли гетман о тех тайных переговорах, которые в этот период вели Петр и его окружение, пытаясь найти новую удобную кандидатуру на польский престол (ввиду отречения Августа) или новых союзников в войне с Карлом. В частности, переговоры велись с Англией, и герцогу Мальборо за посредничество предлагался доход с “княжества Киевского“. Можно себе представить, какая была бы реакция в Украине, если бы подноготная этих контактов стала бы там известна.

В середине июля гетман выступил опять в Киев для наблюдения за завершением строительства Печерской крепости. По указу Петра он отправил своего племянника Войнаровского с 12 тысячами казаков для разъездов вдоль Вислы. В случае наступления шведов ему приказывалось отступать, уничтожая весь фураж. Тяжелая служба на фронтах Северной войны приводила к тому, что казаки разбегались. Около пяти тысяч человек бежало от Войнаровского. Это дало Петру лишний повод писать Мазепе, что казацкие полки, “некомпанейские“, кроме “худа”, никакого “добра” не приносят, так как, не имея определенного жалованья, они занимаются только грабежами и норовят сразу вернуться домой. В связи с этим пришло подтверждение указа о преобразовании к осени—зиме всех малороссийских полков в компанейские. По сути, это было началом воплощения в жизнь тех принципиальных изменений структуры Гетманщины, о которых было объявлено в Жолкве.

Мазепа открыто не показывал своего недовольства этими реформами. Его чувства и недовольством-то трудно было назвать. Перед ним словно разверзлась пропасть, поглощавшая все его мечты и идеалы. По многолетней привычке он продолжал докладывать царю о выполнении поставленных задач. Бежавших от Войнаровского казаков ловили и заковывали в колодки. Относительно устройства “компаний” гетман обещал “со всяким тщательным прилежанием” стараться исполнить данный указ.

Хотя Орлик потом писал, что гетман ни единым знамением, ни словом, ни делом откровенных своих мыслей и намерений “никому не являл“, было бы несправедливо сказать, что Мазепа полностью скрывал свои чувства и не говорил о них Петру. Еще во время все того же совета в Жолкве гетман высказывал крайнюю озабоченность в связи с тем, что от “непрестанных нынешних трудных служб и походов” Войску Запорожскому “наносятся немалые тяготы“, равно как и жителям Украины от переходов войск. На это царь дал официальную грамоту, в которой выражалось “сожаление“, но подчеркивалось, что в условиях войны со шведами без таких убытков “обойтись не возможно“, и предлагалось “для общей государственной пользы… то снесть“. При этом Петр обещал по окончании войны “понесенные трудности и убытки” вознаградить. Вряд ли такие заверения могли удовлетворить Мазепу, против которого, как исполнителя воли царя, все больше поднимался ропот в Украине. Все больше сомневался он и в целесообразности Северной войны для интересов Гетманщины.

Не порадовал Мазепу и полученный 1 сентября 1707 года от императора по рекомендации Петра титул князя Священной Римской империи. Как раз в это время гетману пришло письмо от Дольской, которая описывала следующую сцену, имевшую место во Львове. Княгиня была там крестной вместе с Борисом Петровичем Шереметевым и, сидя за праздничным столом между Шереметевым и Реном, упомянула похвальным словом Мазепу. На это Рен тоже отозвался с похвалой о гетмане и добавил: “Смилуйся Бог над этим добрым и разумным Иваном! Он, бедный, не знает, что князь Александр Данилович яму под ним роет и хочет, его отставив, сам в Украине быть гетманом“. На это якобы Дольская, удивившись, обратилась к Шереметеву. Но тот подтвердил сказанное Реном. Тогда Дольская спросила, почему же никто из “добрых приятелей” не предупредит Мазепу о таких замыслах Меншикова. Шереметев объяснил, что это невозможно, “мы и сами много терпим, но молчать принуждены“.

Прочитав письмо Дольской, Иван Степанович сказал Орлику: “Знаю я сам очень хорошо, что они думают о вас (старшине. — Т. Я.) и о мне. Хотят меня удовлетворить княжеством римского государства, а гетманство взять, старшину всю убрать, города под свое управление отобрать и поставить в них воевод или губернаторов. А если будем сопротивляться, то перегнать за Волгу и своими людьми Украину осадить“.

В отличие от сдержанного Мазепы, полковники его были гораздо более эмоциональны. Орлик описывает, что после получения указа об устройстве “компаний” полковники и старшины были так напуганы и раздражены, что ни о чем ином не могли говорить. Они справедливо рассуждали, что выбор “пятаков” есть не что иное, как этап перед переустройством полков в “драгуны и солдаты“, а соответственно — конец казацким вольностям. Недовольная старшина собиралась у генерального обозного Ломековского и миргородского полковника Апостола, где обсуждала, что делать и как защититься. Апостол принес из Печерской библиотеки текст старого Гадячского договора гетмана Выговского с Речью Посполитой. Какие планы рождались на этих собраниях? Об этом мы можем только догадываться, хотя нетрудно предположить, в какую сторону обращались взгляды старшины.

Гетман даже написал Головкину, ссылаясь на мнение полковников, что быстро решить вопрос о “компаниях” вряд ли удастся. Предполагалось, что все лето и осень казаки будут задействованы на строительстве Печерской крепости, после чего, разумеется, захотят заняться своим “убогим господарством“. Для проведения отбора, кто годен для компанейской службы, а кто нет, полковникам надо будет вывести весь свой полк в поле, пересмотреть казаков, лошадей, оружие. Сделать это в морозы и в снега — трудно и “не безбедно“. Поэтому старшина предлагала хотя бы отложить реформу до весны.

Ситуация складывалась для Мазепы крайне тревожная. Открытое недовольство выражала как раз та старшина, на которую он опирался все последние годы, в союзе с которой он строил свою Гетманщину — с сильной властью и государственной структурой. Еще год назад в Киеве Апостол и Горленко требовали от Мазепы принять меры по защите “казацких вольностей”, унаследованных от Хмельницкого. Теперь эти требования должны были звучать еще громче, угрожая в случае бездействия лишить Мазепу поддержки его единомышленников.

Кроме того, действовать побуждала и владевшая всеми всеобщая паника перед лицом шведского наступления. Было бы несправедливо считать, что гетман проявил малодушие, преувеличивал возможности Карла или грозившую Украине опасность. Таково было мнение о шведах и в России, и в Европе. По приказу Петра началась срочная подготовка к обороне Москвы. В частности, предполагались эвакуация ценностей в район Белоозера, создание запасов продовольствия, укомплектование гарнизона и т.д. В Кремле должны были выкопать колодец, починить стены, выкопать рвы. Чтобы освободить пространство для стрельбы, предполагалось даже снести Гостиный ряд, Литейный двор и храм Василия Блаженного. Не меньше боялись Карла и в Англии, где готовы были поступиться интересами своих купцов, лишь бы не раздражать шведского короля. Английское правительство не сомневалось в безнадежности положения Петра, как только на него обрушится мощь шведской армии. В такой обстановке было бы трудно ожидать от Ивана Степановича, чтобы он по-иному смотрел на расстановку сил на фронтах Северной войны.

16 сентября 1707 года произошло событие, обозначившее перелом. Мазепа по-прежнему был в Киеве, наблюдая за строительством Печерской крепости. Орлик, находясь в доме гетмана, по его приказу писал длинное послание к Петру. Работа эта затянулась до ночи. Гетман проявлял нетерпение, несколько раз выходил из своей внутренней комнаты, спрашивая, скоро ли конец, и объясняя, что есть еще другое дело. Когда послание было завершено, Орлик запечатал его и положил перед Мазепой, а тот протянул для прочтения маленькое письмо. При этом он объяснил, что письмо это привез от Дольской некий Волошин, зашив его в шапку. Гетман ворчливо добавил: “Черт ее просит об этой корреспонденции. Когда-нибудь меня эта шальная баба погубит, не зря говорят — у девицы волос длинный, а разум короткий“. Орлик вскрыл пакет, из которого извлек шифрованное цифрами послание Дольской и второе письмо с отдельной печатью. Полагая, что и второе от княгини, он взломал печать и увидел подпись короля Станислава. Не говоря ни слова, Орлик прочел про себя этот листок. Мазепа с удивлением спросил, почему он не читает вслух, ведь Орлик умел без перевода читать шифрованные письма, к которым имел ключ. На это генеральный писарь объяснил, что ключа вообще не надо, ибо письмо от Станислава Лещинского. “Не может быть!” — “Может, тут и подпись его, и печать“. Мазепа взял письмо, прочитал, “ужаснулся и выпустил его из рук“, произнеся: “О, проклятая баба, погубишь меня!

Орлик описывал эти события по прошествии четырнадцати лет, но, видимо, все равно ясно помнил все детали той драматической ночи. Гетман долго сидел, молча думая, и, наконец, спросил, что делать с письмом — оставить или послать царю? Орлик отвечал: “Сам, ваша вельможность, изволишь рассудить высоким своим разумом, что нужно посылать. Этим самым и верность свою непоколебимую объявишь, и большую милость у царского величества получишь“.

В письме Дольской говорилось о возвращении ксендза, посланного ею в Саксонию. Станислав просил, чтобы Мазепа “намеренное дело начинал“, когда шведские войска подойдут к украинским границам. Ксендз привез от короля Станислава и договор из 12 пунктов, который следовало как-нибудь переслать с надежным человеком. Пока Орлик читал письмо, он вспомнил о встрече Мазепы с этим ксендзом-иезуитом в Жолкве и сообразил, что речь шла о заранее продуманном плане.

Гетман между тем произнес: “С умом борюсь, посылать это письмо к царскому величеству или удержать?” В конечном счете он отложил решение до утра и отправил Орлика домой молиться Богу. На прощание Мазепа произнес весьма примечательную фразу: “Может, твоя молитва будет более привлекательная, чем моя, ибо ты по-христиански живешь. Бог знает, что я это не для себя делаю, но для вас всех, и жен и детей ваших“. Потрясенный Орлик ушел и, взяв дома два рубля, отправился по богодельням раздавать милостыню.

Утром 17 сентября, придя к Мазепе, Орлик застал его сидящим за длинным столом. Перед ним лежал крест с животворящим древом. Гетман сказал, что не намеревался раньше времени открывать своего намерения и тайны. И не потому, что опасался, что Орлик отплатит предательством за проявленную к нему любовь, милость и благодеяния, но потому, что считал его человеком разумным и с чистой совестью, но молодым и в подобных вещах неопытным, а потому способным неосторожным словом выдать замысел старшине или россиянам, что погубило бы его, Мазепу. Затем, взяв крест, гетман присягнул на следующем: “…Что я не для приватной моей пользы, не для высших гоноров, не для большего обогащения и не для иных каких-нибудь прихотей, но для вас всех, под властью и рейментом моим находящихся, для жен и детей ваших, для общего блага матери моей отчизны бедной Украины, всего Войска Запорожского и народа малороссийского, и для поднятия и расширения прав и вольностей войсковых хочу я это при помощи Божей сделать, чтобы вы, с женами и детьми, и отчизна с Войском Запорожским как от московской, так и от шведской стороны не погибли. А если бы я для каких-нибудь личных моих прихотей это дерзал делать, побей меня, Боже, в Троице святой единый, и невинная страсть Христова, на душе и на теле“.

После таких слов, поцеловав крест, гетман потребовал встречной клятвы от Орлика, что тот не выдаст его замысел. Зная религиозность Орлика, Мазепа правильно рассчитал, что такая присяга удержит его от любых необдуманных шагов — хотя, по собственным словам, надеялся, что “ни совесть твоя, ни честь, ни учтивость, ни врожденная кровь шляхетская не допустят, чтобы меня, пана и благодетеля своего, предал“.

Несмотря на все потрясение, которое должен был испытать Орлик, узнав такую новость, он все же нашелся спросить, что будет, если удача отвернется от шведов — тогда ведь “и мы пропадем, и народ погубим“. Ответ Мазепы ярко характеризует и его самого, и то, как детально продумал он ситуацию к сентябрю 1707 года. Он презрительно бросил генеральному писарю: “Яйца курицу учат! Или ж я дурак, чтобы преждевременно отступать, пока не увижу крайней нужды, когда царское величество не в состоянии будет не только Украины, но и государства своего от силы шведской оборонить“. Слова гетмана лишний раз подчеркивают, что в его представлении Украина и Россия были разными государствами, хотя и связанными определенными договорными соглашениями (вассальными). Он так и сказал, что будет оставаться верен царскому величеству, “пока не увижу, с какой силой Станислав к границам украинским прейдет и какие будут успехи шведских войск в Московском государстве. И если не в силах наших будет защищать Украины и себя, то для чего же мы должны сами в погибель лезть и отчизну губить? И сам Бог, и весь мир будет видеть, что мы это сделали по нужде и, как вольный, не завоеванный, народ стараемся мы о целости нашей. А без крайней и последней нужды не изменю я верности моей к царскому величеству“.

Орлик пишет, что Мазепа решил отослать письмо Станислава Петру и также написать к Головкину. Эти два письма якобы были написаны, но гетман оставил их у себя, сказав, что отправит их через свою мать к Войнаровскому, который уже лично вручит их царю. Но Мазепа будто бы обманул Орлика и писем пересылать не стал. Впоследствии, после Полтавы, он объяснил это тем, что Мария Магдалена отдала их святой старице в своем монастыре и той было откровение, что если письма переслать, то гетман погибнет. Возможно, гетман действительно советовался по этому вопросу с матерью — известно, какие доверительные отношения были у него с Марией Магдаленой, а шаг, на который он решался, был чрезвычайно важен и опасен.

Интересно, что в своей беседе с Орликом Мазепа объяснял свои переговоры с Лещинским исключительно военной угрозой. Те реформы Гетманщины, о которых шла речь выше, в их разговоре не фигурировали. Но еще более важен тот факт, что свои намерения Мазепа держал в строжайшей тайне от всех — включая ту старшину, которая была недовольна политикой Петра и могла быть союзницей в его планах. Впрочем, все факты говорят о том, что Мазепа действительно рассматривал союз с Лещинским исключительно как крайнее средство на случай вторжения шведов, а возможно — и в случае назревания бунта среди старшины в условиях реформирования Гетманщины.

В том же духе был составлен и ответ Лещинскому. Мазепа указывал королю Станиславу, что войска шведские находятся далеко от Украины в отличие от русских, расположенных в Польше, что сама Речь Посполитая раздвоена и находится в несогласии. Среди военных трудностей гетман видел следующие: во-первых, русские гарнизоны в Киеве и других основных городах Украины, “под которыми казаки, как перепелица под ястребом, не могут головы поднять“. Мазепа напоминал Станиславу, как при гетмане Брюховецком во время восстания против Москвы русские гарнизоны “окрестные города и села огнем и мечем руйновали“. Во-вторых, не меньшую проблему представляли собой и пять тысяч регулярного, хорошо обученного и вооруженного российского войска, которые постоянно находились при гетмане и “бодрым оком” смотрели на все его действия. Наконец, главную проблему (и в данном случае он не лукавил) Мазепа видел в том, что в Украине люди “начальные и подначальные, и духовные и мирские, как разные колеса, не в единомысленном суть согласии“. Одни благоволят Москве, другие склоняются к турецкой протекции, третьи хотят побратимства с татарами — исключительно из “врожденной к полякам антипатии“. Самусь и другие жители Правобережья опасаются мести со стороны поляков и вряд ли захотят подчиниться Речи Посполитой. Поэтому Мазепа предлагал сперва добиться единства мнений в Украине и объединения Речи Посполитой, а потом уже думать о союзе. Понятно, что такие благие пожелания могли быть только декларацией, рассчитанной на выигрыш времени.

На самом деле Станислав сам решений не принимал, а Карл XII в это время слишком верил в собственную звезду, чтобы думать о помощи со стороны казаков. Он рассчитывал своими силами изгнать русских из Польши, не делясь при этом ни с кем своей славой. Именно в таком духе он и высказался Лещинскому, когда тот сообщил о своих контактах с Мазепой. Карл сказал, что казаки могут пригодиться для погони, но в бою-де на них нельзя слишком полагаться. Помощь гетмана он думал использовать в будущем, когда придется воевать с Петром в московских землях. Поэтому Карл велел Станиславу передать Мазепе, что тому в нужное время будет дана инструкция, что делать, а пока надо все сохранить в тайне. Такая позиция шведов должна была еще больше насторожить гетмана. Хотя в тот момент, как мы уже отмечали, большинство военных и политических деятелей слепо верили в силу Карла.

Многие Шведские историки склонны полагать, что Карл допустил большую ошибку, не попытавшись добиться союза с украинским гетманом. Если бы шведский король предпринял поход осенью 1707 года, то у Петра не было бы времени опустошать край, переводить войска. В Украине в тот момент было ярко негативное отношение к русским из-за намечаемых реформ. К антипетровской коалиции могли присоединиться донские казаки (там начинался Булавинский бунт), а сами шведские войска, вернувшиеся после отдыха в Саксонии, были полны сил и воодушевления. Годом позже ситуация была совершенно иной.

Именно 17 сентября 1707 года, в день, когда Мазепа открылся Орлику, в Монастырский приказ приехал севский монах Никанор с первым доносом от Кочубея. История взаимоотношений Мазепы, Кочубея и Искры обычно подается историками в тесной связи с романом гетмана с Мотрей и зачастую представляется как донос верных “прорусских” подданных на “изменника” Мазепу. Донос Кочубея настолько стал литературным мифом, что даже серьезные исследователи поддаются его влиянию и повторяют многие избитые штампы. Например, принято считать, что Мазепа делился своими планами с ближайшим окружением, в которое, несмотря на конфликт с Мотрей, входил и Кочубей. Узнав о замыслах гетмана, Кочубей якобы и написал донос.

Правда заключается в том, что к моменту первого доноса Мазепа еще ни с кем не делился своими планами, скрывая их даже от самых надежных людей. Например, не знал о них Войнаровский, племянник и ближайший гетману человек. А Кочубею он, талантливый последователь Макиавелли, не верил никогда, с самых первых дней своего гетманства. Не только не верил, но и знал о его тайных мечтах о булаве, о его сношениях с Петриком, с Крымом, о честолюбивых амбициях Любови Кочубей.

Яркую характеристику этих отношений дал сам гетман в марте 1708 года в своем письме к Меншикову: “Извещаю вашей княжеской светлости для информации, что Кочубей исконный мой есть враг, который от начала моего хлопотливого гетманства всегда был мне противный и разные подо мною рвы копал, советуясь непрестанно с враждебниками моими, которые иные уже давно, а иные в недавнем времене поумирали и исчезли. Писал он на меня пасквильные подметные письма, а будучи писарем генеральным, имеючи у себя печать войсковую и подписываясь за меня часто, так как я из-за хирогрической болезни не всегода могу подписывать письма и уневерсалы, издал ложные некоторые, именем моим рукой его подписанные и под печатью войсковою. За такое преступление велел я его за крепкий караул взять. Потом и во второй раз он же Кочубей по криказу моему взят же был за караул в тот самый час, когда близкий его родственник проклятый Петрик передался до орды Крымской и великий мятеж в народе малороссийском учинил“. Мазепа объяснял, что от казни и наказания он в свое время освободил Кочубея “по многому и неотступному прошению многих духовных и мирских особ, наипаче же на моление слезное отца пастыря и благодетеля моего великого, блаженной памяти митрополита Киевского Варлаама и покойной матушки моей, так же милосердствуя к женам и детям, плачущим и рыдающим…

Представляется совершенно невероятным, чтобы такой человек, как Мазепа, поддавшись “дружеским эмоциям“, “старому знакомству” и прочим человеческим слабостям, раскрыл бы после всего этого Кочубею свои тайные планы, факты это мое мнение подтверждают. Донос Кочубея ярко демонстрирует то, что он ничего не знал.

Показания монаха Никанора, которого Кочубей использовал как посланца, красочно изображают ситуацию, как он, прибыв в Батурин по монастырским делам, буквально силой был затащен в дом к Кочубею его женой Любовью. Вообще жена Василия, чей несговорчивый характер стал причиной скандала вокруг Мотри, играла в доносе ведущую роль. Именно она выступала и инициатором и организатором доноса.

Время для атаки на Мазепу — последние числа августа 1707 года — было выбрано не случайно. Гетман находился в Киеве и в связи со строительством Печерской крепости должен был оставаться там до поздней осени. Кочубей был в Батурине, назначенный наказным гетманом. В своем доносе он настаивал, чтобы русские схватили Мазепу в Киеве и, таким образом, не дали бы ему убить его, Кочубея.

Традиционно считается, что поводом для доноса стала история с Мотрей. На самом деле это было скорее прикрытие. Мотря к тому времени уже вышла замуж, страсти несколько улеглись. Были гораздо более серьезные причины, побуждавшие Кочубеев к действию. Сама Любовь описывала одну сцену, безусловно, оказавшую на нее большое влияние. 1 января 1707 года, когда Мазепа был в Батурине, он присутствовал на именинах Василия Кочубея. В застольной беседе гетман бросил Любови: “Почему они их дочь за него не дали?” Та отвечала: “Полно-де тебе коварничать! Ты не только нашу дочь изнасиловал, но и с нас головы рвешь, будто мы с мужем с Крымом переписывались“. Мазепа тут же поймал ее на слове: “Откуда вы знаете, что я об этом знаю?” Любовь начала рассказывать путаную историю про писаря, который при смерти передал копию гетманских писем, и т.д. Гетман даже не стал себя затруднять своими обычными ловкими приемами и прямо заявил, что нечего на мертвого лгать, к тому же он все равно им не верит.

Эпизод этот ярко характеризует те отношения, которые установились между Мазепой и Кочубеем после истории с Мотрей. Глубоко заблуждаются те, кто полагает, что гетман все забыл, равно как и те, кто полагает, что Кочубеи переживали за “опороченную честь дочери” (какая же она опороченная, если гетман предлагал на ней жениться, к тому же Мотря уже успела выйти замуж за генерального судью). А вот чего Кочубеи действительно могли бояться, так это того, что гетман, не простив обиды и узнав о переговорах с Крымом (которые Кочубей, видимо, вел через Искру, о чем говорилось выше), добьется от Петра разрешения с ними расправиться.

Кочубей, будучи генеральным судьей, разумеется, знал о том, какая непростая обстановка была в Гетманщине. Реальная угроза вторжения шведов, недовольство старшины и паника среди казаков в связи с предстоящей реформой полков, тяжелые экономические последствия Северной войны. Зная много лет Мазепу, нетрудно было предположить, что гетман станет по крайней мере искать пути, чтобы напрямую узнать о настроениях Лещинского и Карла. А раз так, можно было сблефовать и обвинить Мазепу в переговорах с поляками — там, на пытке, глядишь, и факты откроются. Но конкретного он ничего не знал и знать не мог. Отсюда и словоблудие в доносе: “…хочет изменить и отложиться к ляхам“, и вообще — “бездельник, де он, блядин сын и беззаконник” (это Кочубей про Мазепу).

Никакого хода первому доносу Кочубея не было дано. Возможно, оттого, что попал он в Монастырский приказ и пока в московской бюрократической машине добрался до Посольского, прошло много времени. Петр впоследствии писал, что узнал о появлении монаха перед самым своим отъездом из Москвы в Польшу — “и для того я сие дело отложил до свободного времени“. Но Мазепа не знал о доносе ни от кого из своих осведомителей в Москве и сношений с Лещинским не прекращал.

Петр на самом деле значения доносу не придавал. В середине декабря царь отправил к гетману А.В.Кикина. С ним были посланы подарки Мазепе (соболья шуба) и старшине — за их труды по строению Печерской крепости. Кикину приказывалось “разведывать подлинно о турецком приготовлении по гетманским ведомостям“. Речь шла о распространившихся упорных слухах, что султан собирался выступить в коалиции со Станиславом и Карлом. Мазепа сообщил Головкину о полученных им из Ясс известиях о военных приготовлениях Порты и о ее сношениях с врагами России. Переписывался он и с Толстым касательно сношений крымского хана со Станиславом Лещинским. Срочная посылка Кикина доказывает, что сведениям Мазепы придавалось огромное значение. О доносе в наказе воеводе не упоминалось ни слова.

Тревожная осень 1707 года прошла под знаком борьбы за Правобережье. Мы уже упоминали, что в Жолкве Петр объявил Мазепе свое решение отдать эту территорию полякам, чтобы удержать хотя бы тех немногих магнатов, которые еще придерживались Августа и союза с Россией. Гетману обещали только поставить его заранее в известность о начале работы комиссии по передаче земель.

В середине августа Мазепа писал Головкину о том, что, по его сведениям, каштелян волынский собирает войска, чтобы начать комиссию и под угрозой силы вернуть Белую Церковь и прочие правобережные крепости. 17 августа гетман был уже вынужден сообщать, что польские войска встали в Плоскирове и намереваются идти в Белую Церковь, куда и его приглашают. Мазепа с горечью писал, что это “совесть мою смущает, что я обнадеживал и обещал заблаговременно предостеречь бедных сегобочных людей“, дабы они имели время перебраться на Левобережную Украину, спасаясь от мести шляхты, ксендзов и евреев. Немедленно уйти теперь, когда только что сделаны запасы на зиму, собран урожай, крайне тяжело, болезненно и практически невозможно. Снова и снова гетман напоминал об обещании Петра своевременно предупредить его о начале комиссии. Поляки со своей стороны давили на гетмана — ему, в частности, писали сам примас Станислав Шемберк, архиепископ Гнезненский, гетман великий коронный Сенявский и Станислав Денгоф, маршалок генеральной конфедерации, созданной в поддержку Августу.

Но вопли и крики Мазепы не прошли даром: в конце августа он получает распоряжение от Головкина выпроводить из Украины польских комиссаров. 20 сентября, лукавя, гетман писал полякам, что не может съехаться с ними для проведения комиссии до тех пор, пока не получит письменное подтверждение на сей предмет от Петра. Именно в таком плане предлагалось ему вести себя перед поляками согласно распоряжению Головкина, полученному в начале октября. Примерно тогда же пришло и тайное письмо от Петра, в котором говорилось, что ни теперь, ни после завершения войны со Швецией царь и не думает отдавать Правобережье. Главными причинами этому выставлялись планы войны с Турцией, а также та опасность, которую таило приобретение поляками Правобережья — а именно возможность вести контакты с татарами и турками. Если гетман и не слишком доверял этим заявлениям царя (забегая вперед, отмечу, что после окончания Северной войны Петр отдаст Правобережье полякам), то по крайне мере мог ими пользоваться.

Поляки злились, засыпали Мазепу жалобами, обвиняли в том, что он не исполняет царского указа об отдаче Правобережной Украины. Они заявляли, как писал Мазепа, “что я только один упрямо неподвижно стою и указу монарха моего противлюсь, не желая для пользы будто моей личной Украины им, полякам, отдавать“. В том, что Правобережье не было отдано исключительно из-за позиции гетмана, поляки были правы.

В конце октября в ответ на предложение Головкина “объявить совет о Белой Церкви и прочих местах сегобочных украинных” Мазепа написал обширное послание, в котором подробно излагал свое мнение по данному вопросу. Он подчеркивал, что давать совет трудно, когда он не знает тех оснований, на которых формируется мнение Петра, — не знает его военных задач, не знает, нужна ли ему или нет дружба поляков, и т.д. Однако он полагал, что приближение поляков к Днестру и Днепру будет иметь последствием разрастание бунтов и мятежей, так как, имея прямые доступы в Крым, Запорожье и к Секерпаше (базировавшемуся в Бендерах), они смогут посылать туда своих людей и подговаривать их на недружеские выпады. Гетман напоминал о той ситуации, которая возникла в 90-е годы, когда поляки активизировали свои контакты с запорожцами, подбивая их на выступления против гетмана. Не меньше проблем создавали и постоянные подсылки поляков на Левобережье, наветы и доносы. Разумеется, для сохранения стабильности в Гетманщине гетман желал отдалить границу и сделать такие “подсылки” более затруднительными. То же касалось и южной границы. Мазепа привел такой пример: заняв городок Яллгорлик на Правобережье неподалеку от Бендер, он перекрыл все пути для поляков и получил полный контроль за ситуацией и достоверную информацию о намерениях турок и татар. Если же отдать Яллгорлик полякам, то они “получат проход без всякого препятствия“. Много беспокойства вызывало у Мазепы намерение поляков, опираясь на указ Петра, подписанный в Жолкве, вступить своими войсками в Правобережную Украину и расположиться там на зимние квартиры. Зная настроение местного украинского населения, гетман предупреждал, что это “без кровопролития обойтись не может“. С другой стороны, он объяснял, что отпора польским войскам дать не имеет возможности — “понеже люди реймента моего на многие части разорваны и разделены” по фронтам Северной войны. Да и вообще в поле они не смогут успешно воевать с поляками, разве что, обороняясь в крепостях, “понеже, как многократно об этом к вашей милости писал, очень все обнищали, обессилили, больны и голодны, и наги и босы“.

Приходится заметить, что политика Мазепы по отношению к Правобережной Украине, проводимая в духе Дорошенко и Самойловича, не слишком сочеталась с идеей союза с Лещинским, который предусматривал возвращение поляков в эти области. Это лишний раз говорит о том, что союз с Лещинским Мазепа рассматривал исключительно как крайнюю меру в условиях тяжелой военной ситуации.

Тем временем постройка новой крепости в Киеве близилась к концу, и уже в сентябре Мазепа просил Шафирова исходатайствовать роспуск войск, задействованных в этих тяжелых работах. Головкину он описывал изнурение и обнищание работавших там казаков. В начале ноября строительство крепости было завершено. Петр, находившийся в Полоцке, прислал указ, чтобы войска были наконец распущены по домам. Гетману тоже разрешалось уехать в Батурин. Новая Печерская крепость была передана в ведение князя Д.М.Голицына, туда ввели русский гарнизон.

Иван Степанович задержался в Киеве еще почти на месяц в связи с болезнью своей матери. Марии Магдалене было уже около 90 лет, и последние тревожные события не могли не повлиять на резкое ухудшение ее здоровья. Гетман писал Головкину, что она “до кончины жития своего приближается“.

В последних числах ноября Мазепа вернулся в Батурин. Туда на Рождество, как выразился Орлик, “принес дьявол за колядой” иезуита Заленского. Он встал за две мили от гетманской резиденции, в селе Оленовце, и написал Ивану Степановичу, спрашивая, как быть дальше. Мазепа был недоволен, опасаясь, не без основания, что появление иезуита прямо у него в Батурине вызовет серьезные подозрения. Он приказал Орлику, единственному посвященному в суть переговоров, которые велись через Заленского с Лещинским, ехать к иезуиту и отвезти его в Бахмач, гетманский дворец. Орлик должен был выговаривать поляку, почему тот не остался в Виннице, а явился лично. Заленский был крайне удивлен тем, что Орлик был осведомлен о тайных переговорах, но пояснил, что имеет на руках универсал короля Станислава, выданный на имя всей Украины с обещаниями всяких вольностей и королевских милостей. Зная о том, что на Рождество в Батурин традиционно съедется вся старшина и полковники, Заленский спешил, чтобы Мазепа мог уже на этом собрании объявить универсал. Поселив иезуита в Бахмаче, Орлик дважды привозил его в Гончаривку, имение Мазепы. Место и время, как мы увидим ниже, было выбрано неудачно — слишком много свидетелей и слишком близко к имению Кочубея.

Универсал Лещинского был написан в традиционном для польских королей стиле — “гетману, наказному, полковникам, атаманам, есаулам, молодцам и всей черни войска нашего Запорожского, Заднепрянского и всей Украине“. В нем он призывал вернуть “оторванный под чужое и неизвестное перед тем господство православный казацкий народ” под наивысшую опеку “дедичных украинных панов, наяснейших польских королей“. Станислав обещал обращаться со своими украинскими подданными “как милосердный батько к блудным сынам“. Кроме того, иезуит сообщил о численности шведских войск, о том, что они планируют идти из Литвы на Москву, а Станислав с другой стороны — на Киев. С поляками должна была соединиться и орда согласно договоренности с турецким посланником.

Мазепа, разумеется, универсал старшине читать не стал и отпустил Заленского без ответа, велев ему оставаться в Виннице для дальнейшей корреспонденции. Интересно, что в этот период гетман продолжал информировать Головкина и Шафирова о турецко-татарских планах, используя в том числе и информацию Заленского. Он не догадывался, что в эти самые дни начала февраля 1708 года Кочубей отправил свой второй донос — на этот раз через некоего Павла Яценко, полтавского жителя. Бывший полтавский полковник, смещенный Мазепой, Иван Искра, действуя в согласии с Кочубеем, тоже отправил с доносом священника Ивана Светайло. Налицо коалиция все той же полтавской старшины, которая была в оппозиции к Ивану Степановичу с самых первых дней его гетманства.

На этот раз Мазепа узнал о доносе практически сразу. Он выслал к Петру депутацию старшины во главе с недавно назначенным стародубским полковником Иваном Скоропадским с просьбой отослать доносчиков в Киев, чтобы Д.М.Голицын произвел там розыск. До этого в подобных случаях гетман всегда довольствовался письмами к царю и его приближенным, не высылая никаких посольств. Но тут ситуация была совершенно иная. Даже если сперва Мазепа не знал, кто стоял за доносом, то все равно мог догадываться, что не обошлось без Кочубея. Гетман писал, что из-за “глубокой старости и обостримых отовсюду болезней и печалей” он приближается “к вратам смертным“, но все же ревностно желает защитить свою честь, “дабы и по смерти моей не осталось в устах людских мерзкого, проклятого изменнического имени“.

Мазепа лукавил, так как знал, что впервые у доносчиков появились основания обвинять его в неверности Петру. Именно это обстоятельство побуждало его действовать с особенной энергией. Орлик пишет, что гетман был “великой боязнью одержим” и каялся, что начал переговоры с Лещинским. Его страх усиливался тем, что польский гетман Сенявский написал ему о слухах, ходивших в Польше касательно контактов Мазепы с Дольской. В письме к Сенявскому Мазепа клялся, что ни ради Дольской, ни за что на свете не нарушит своей присяги царю. Любопытно, что письмо это писал из-за приступа болезни Ивана Степановича (у него отнималась рука) Войнаровский. Можно только гадать, был ли племянник к этому времени уже посвящен в истинный характер переписки с Дольской или нет.

Посылая Скоропадского, Мазепа прибегнул к давно испытанному им в общении с российскими чиновниками средству — взяткам. Согласно сохранившемуся списку, гетману пришлось серьезно раскошелиться: Петру — “подарок” в 2 тысячи дукатов, Меншикову — 1 тысячу и шесть больших серебряных бутылей, Головкину — 1 тысячу дукатов, Шереметеву — 500 и серебряные столовые приборы, Шафирову — 500 дукатов, Долгорукому — 600 и секретарю Посольского приказа Степанову — 100 дукатов. В это же время резко меняется и тон посланий гетмана к всесильному Меншикову. Если до этого переписка носила формально дружеский характер (”брат и слуга“), то теперь Мазепа счел возможным использовать неприкрытую лесть (”Светлейший и высокопочтеннейший Римского и Российского государств Ижерский князь господин, любезный мой брат и особенный благодетель“), зная, насколько новоявленный князь был неравнодушен к громким титулам и заискиванию.

Но уже 1 марта Петр лично написал гетману, “яко верному человеку“, что авторами доноса являются Кочубей и Искра и что отдан приказ об их поимке. Пока же это будет исполняться, Мазепе следовало не показывать вида о своей осведомленности (”о сем деле тихо держать“). Такое известие не могло не обрадовать Ивана Степановича, однако в письме содержались и тревожные новости: царь считал одним из зачинщиков доноса Павла Апостола.

Если бы Мазепа знал содержание доноса Кочубея, он чувствовал бы себя спокойнее. Единственным правдивым фактом в нем было известие о приезде ксендза Заленского, о том, что он поселился в Бахмаче и Орлик тайно привозил его к гетману. Как уже говорилось выше, место и время для этих контактов было выбрано неудачно — слишком близко к имению Кочубея. Все остальное в доносе представляло собой смесь лжи и извращенного истолкования фактов. Так, Василий заявлял, что Мазепа хотел заманить Петра в Батурин и там его убить. Представить, что верующий православный, стремившийся до последнего сохранять союз с Россией и отступиться от него лишь в крайнем случае, когда обоснованность этого поступка будет очевидна для Европы, станет покушаться на подлое убийство — более чем невероятно. Никаких, даже смутных, намеков на подобный план не имеется ни в польских, ни в шведских источниках. Далее Кочубей писал, что в намерениях соединиться с Лещинским Мазепа опирался на правобережные полки, которые “на то ему давно присяжны, для того он их там и населил“. Это заявление полностью извращало реальную ситуацию. Еще в послании Лещинскому гетман справедливо указывал на то, что в правобережных полках имеются сильные антипольские настроения. Старшина, участвовавшая в событиях Палеивщины, всерьез опасалась расправы со стороны Речи Посполитой, и уговорить ее соединиться с Лещинским было бы более чем сложно. В этом заявлении видна и местечковая ограниченность взглядов Кочубея, для которого идеи единой Гетманщины, объединения Украины, защиты православия от гнета католиков были чужды и непонятны.

Наконец, в доносе имелись заявления, что Мазепа распространяет в Украине ложные слухи, “будто его царское величество повелел его рейменту казаков писать в солдаты“, а также, что царь приказывает разорять и опустошать украинские города. Речь идет о реформе казацких полков и о политике “выжженной земли” в условиях наступления шведов. Как мы знаем, и то и другое было правдой, подлинными указами Петра, а не наговорами Мазепы.

В разгар тревог, связанных с доносом Кочубея, Мазепа по царскому указу выступил в Правобережье и в середине февраля был уже в Фастове. Ему предписывалось находиться в постоянном контакте с польскими гетманами и согласовывать с ними свои действия. Правда, одновременно Иван Степанович узнал, что, вопреки всем предыдущим заявлениям, Петр принял решение об окончательной передаче Правобережья полякам. Связано это было с тем, что царь и его окружение полагали, что, вернувшись из Саксонии в Польшу, Карл начнет поход на Россию. В этих условиях им казалось разумным пожертвовать частью Украины, лишь бы удовлетворить поляков.

В конце декабря коронный гетман Сенявский и маршалок коронный Денгоф прислали Петру меморандум, в котором высказывали опасения, что Карл двинется всеми силами из Литвы в Россию или, оставив один корпус у Лещинского, соединится с Левенгауптом и литовским гетманом Вишневецким и пойдет на Киев. Условием военной помощи Петру в этих обстоятельствах они выдвигали передачу Правобережья. 20 января царь подписал именной указ, предписывавший Мазепе вывести свой гарнизон из Белой Церкви и впустить туда поляков.

Таким образом, Иван Степанович оказался в Правобережье в начале весны 1708 года, зная, что Петр и его окружение охвачено паникой перед лицом возможного наступления шведов, что никакие свои обещания они не собираются выполнять и что меньше всего они думают об интересах Гетманщины, Украины или православного населения правого берега.

Правда, передача полякам Правобережья опять задерживалась. Поляки хотели все города, Петр в универсале написал только о Белой Церкви. К тому же в начале мая снова речь зашла об отдаче земель только после возвращения короля (то есть Августа). Петр вообще дистанцировался от этой проблемы и отдал ее на решение Головкину. Тот, в свою очередь, заявил, что этот вопрос “заочно невозможно познать“, и приказал Мазепе решать: если передача Белоцерковского уезда не вызовет “в малороссийском народе смятения“, то отдать его полякам, а если “явятся какие в том трудности и опасности“, то об этом писать.

Мазепа в этих условиях занял позицию выжидания и проволочек. Он писал Сенявскому, что копия царского указа не совпадает с подлинником, что он имеет приказ готовить города к передаче, но не фактически их передавать и т.д. Точно так же медлил Мазепа и с соединением с польскими частями, ссылаясь на неполучение инструкций. Во всем он ссылался на выполнение царских приказаний.

В начале апреля гетман перебрался в Белую Церковь. 7 апреля там состоялся парад, сопровождавшийся салютом из пушек. Это была явная демонстрация полякам своего присутствия в Правобережье. Сенявскому Мазепа объяснял свое промедление тем, что его войскам, скорее всего, придется принимать участие в подавлении восстания Булавина, а в письмах Головкину ссылался на невозможность послать полки на Дон из-за скудости кормов и на угрозу начала гражданской войны в Украине в случае, если полякам отойдет Правобережье. Тогда же, в апреле, Сенявский получил анонимное письмо, в котором его призывали перейти на сторону Карла XII, “так как Мазепа это уже сделал“. Скорее всего, это был пробный шар со стороны гетмана. Но раскрывать свои карты Иван Степанович не стал — прислал к Сенявскому своего посланца И. Максимовича, забрал “анонимное письмо” и переслал его Головкину.

Настроение у Мазепы было мрачное. Не раз он с сарказмом предупреждал Орлика, чтобы тот не вздумал его выдать: “Знаешь ты, в какой я у царского величества милости, не поменяют там меня на тебя. Я богат, а ты убог, а Москва деньги любит. Мне ничего не будет, а ты погибнешь“. Орлик мучился, страдал. Его христианская совесть не могла решить, что правильнее: выдать своего благодетеля или предупредить Петра. Но в самый разгар колебаний случились события, которые сделали невозможным любой донос.

В конце апреля Кочубей и Искра приезжают в Смоленск, поверив, что их доносу дан ход. Там их сразу арестовали и подвергли жестоким пыткам. Сразу же с этого момента Мазепа начинает “усердно просить” о выдаче Кочубея и Искры. Но пока тянулось следственное дело, сделать это было нельзя, а потому Мазепа нервничал. Да и военная ситуация не позволяла расслабиться.

Орлик пишет, что старшина, бывшая при гетмане в Белой Церкви, — прежде всего генеральный обозный Ломековский, полковники Апостол, Горленко и лубенский — “видя Мазепу в боязни и небезпеченстве“, уговаривали его, чтобы “о своей и о общой всех целости промышлял“. При этом обещали стоять до крови за него, гетмана, как своего вождя, за права и вольности. В этом смысле была ими составлена клятва, после чего в доме у гетмана они обменялись присягой на кресте.

До сих пор в литературе широко распространено мнение, что план Мазепы предусматривал исключительно союз с Лещинским, а через него — с Карлом. Как мы видели выше, действия Ивана Степановича в Правобережье ставят это предположение под сомнение. В присяге старшины (по крайней мере, как передает ее Орлик) речь тоже шла об усилиях по сохранению целостности Гетманщины, о ее старых правах и вольностях. Формулировка достаточно расплывчатая, явно побуждавшая Мазепу к действию, поиску выхода, но не навязывавшая ему единственный путь.

Первоочередной задачей для гетмана становится спасение одного из наиболее близких ему людей — миргородского полковника Данила Апостола. На того, как на своего сообщника, на пытках указал Кочубей. Возможно, это была месть Мазепе, ибо Василий не мог не знать то, что Апостол — единомышленник гетмана. Кроме того, на мысль о соучастии миргородского полковника в доносе навел Петра тот факт, что Апостол якобы предупредил Кочубея о грозящем аресте и только по стечению обстоятельств Василию не

удалось бежать. Этот эпизод привел к тому, что ряд исследователей приписывают самому Мазепе план освобождения Кочубея. Несмотря на многие известные факты христианского милосердия Мазепы, позволю себе усомниться, что его добродетели простирались так далеко.

Что касается Апостола, тот тут позиция гетмана была совершенно иной. Он пишет Головкину, что взять миргородского полковника “прежде времяни без обличения и уличения его воровства очною ставкою опасно“. Мазепа пояснял, что Апостол “человек есть от отца своего заслуженный, воинский, знатный и от всех полковников нынешних древнейший и старейший“, что арест его может вызвать в войске “великое смущение и мятеж“57. Учитывая только что состоявшийся арест Кочубея, после которого никаких бунтов не последовало, аргументы Мазепы не выглядели убедительными. Поэтому Головкин опять писал, что, если “вящей опасности нет“, Апостола взять за караул и отослать в Киев. Мазепа стоял на своем. Он отправил длинное послание “министрам” Петра, в котором опять объяснял невозможность ареста опасением бунтов, долго и подробно рассказывал обстоятельства, почему Апостол “случайно” предупредил Кочубея (настоящая “комедия ошибок“) и т.д. В связи с этим Головкин писал Петру, что многократно посылал гетману грамоты и письма об Апостоле, и “ежели, государь, своим писмом к нему о нем определить не изволишь, то он по нашим писмам делать ничего не будет“. Это продолжалось в течение всего мая.

Позиция Мазепы понятна. С одной стороны, миргородский полковник входил в число “старшин-государственников”, близких ему по духу и идеалам, недовольных политикой Петра и готовых искать альтернативу. Мазепа всегда защищал своих. Но с другой стороны, выдача Апостола русским властям угрожала раскрытием тайных переговоров и планов гетмана, а соответственно — была угрозой его собственной жизни. Поэтому его позиция и была столь твердой в данном вопросе.

Во всем остальном Мазепа по-прежнему выжидал. На упреки Сенявского о медленном приближении казацких войск на соединение с ним украинский гетман ссылался на конфликты с польской шляхтой и недостаток продовольствия. Те же причины он выставлял и Петру. Наступление шведов временно поставило крест на вопросе о передаче Правобережья. В конце июля Петр писал Сенявскому, что передачу “учинить невозможно до скончания сего воинского походу“.

К концу июля наконец завершилось дело Кочубея и Искры. Еще в мае Головкин извещал Петра, что затягивание расследования порождает в Украине множество неблагоприятных для гетмана слухов. В частности, говорили, что Кочубей отправлен в Петербург, что на Мазепу царь имеет “великий гнев“. Некоторые прочили булаву Искре. В частности, у воеводы побили слугу со словами “полно уже вашего, гетманчики, панства, приедете на вашу всех погибель Кочубей“. Хотя некоторые источники уверяют, что Мазепа лично желал помилования Кочубея и Искры, но в своем письме к царю он признавал их достойными смерти. 26 июля нового стиля они были казнены в казацком таборе. В ответ на это известие Петр направил гетману грамоту, в которой обещал сохранять его в непременной милости и не верить “никаким клеветникам“.

Так закончилось трагическое противостояние Мазепы и Кочубея, продолжавшееся с момента Коломацкой рады. Надменная Любовь Кочубей, подстрекавшая супруга к притязаниям на булаву, лишилась не только мужа, но и всего своего состояния. Эта была единственная публичная казнь, совершенная за двадцать лет гетманства Ивана Степановича. Один Бог знает, что творилось в его душе. Из доставшихся войсковой казне имений Кочубея он передал подворье и землю в Киеве Густинскому монастырю “на помин души небожчика” Кочубея.

Донос полтавской старшины не стал окончанием смут. На Дону полыхало восстание К.Булавина, и многие в Украине не оставались к нему равнодушны. Поводом к восстанию стало нарушение старинной казацкой привилегии: “С Дону выдачи нет“. Это решение петровского правительства, как и в случае реформы Гетманщины, формально было вызвано реалиями Северной войны. На самом же деле реформы на Дону и реформы в Украине были звеньями одной цепи по ликвидации автономий и превращению их в области единой Российской империи. Неудивительно, что агитация, развернутая булавинцами (”Чтоб над нами Русь не владела и общая наша казачья слава в посмех не была“), находила горячий отклик среди запорожцев, да и среди многих других украинцев. Мазепа сообщал Петру, что запорожцы хотят к Булавину. Как мы увидим ниже, Иван Степанович рассматривал донских казаков как возможных союзников в борьбе за автономию Гетманщины. Но резня старшины, учиненная булавинцами в Черкасске, должна была удержать его от возможных контактов с этим движением.

К тому же Мазепа попадает в ситуацию крайнего цейтнота, когда у него уже нет возможности продумывать, планировать свои шаги и искать более выгодные политические комбинации. Карл XII начинает “русский поход“. В его распоряжении было 33 тысячи солдат главной армии; кроме того, он мог рассчитывать на 14 тысяч из корпуса А.Л.Левенгаупта и 16-тысячную армию Станислава Лещинского. Планы Карла были грандиозными: расчленить Россию на семь-восемь удельных княжеств, посадить на трон Якуба Собеского или царевича Алексея и установить строй, подобный польскому. Самое важное, что в Европе никто не сомневался, что поход завершится таким же успехом, как действия Карла в Дании, Саксонии и Польше. Мазепа, обладавший обширной резидентурой в Европе, не мог не знать об этих настроениях. Шведский король намеревался идти через Минск и Смоленск на Москву. В первой же битве при Головчине 2 июля 1708 года русская армия потерпела поражение и с невероятным трудом провела отступление. Вера во всемогущество шведов еще больше укрепилась.

В конце июля пан Грабя, представитель польского главнокомандующего Сенявского, находившийся при Мазепе, передал своему пану тайную информацию. Украинский гетман приказал проинформировать поляка, что король Август не вернется в Польшу, так как не любит Меншикова и не доверяет русским. В связи с этим Мазепа предлагал Сенявскому самому взять польскую корону. Иван Степанович считал логичным, что великий коронный польский гетман может стать королем, и приводил аналогию с Яном Собеским.

Мазепа очень ловко прощупывал почву. Он намекал, что Петр тоже хорошо относится к Сенявскому и может поддержать его в планах получения польской короны. На самом деле (и скорее всего Мазепа это знал) Сенявскому от лица Петра действительно делались предложения короны. Любопытно, что на конец июля 1708 года украинский гетман, с одной стороны, по-прежнему сохраняет внешнюю верность царю — даже в тайных переговорах с поляками, а с другой — не хочет договариваться с Лещинским и ищет ему альтернативу. Фигура Лещинского всегда вызывала у Мазепы негативную реакцию. Вероятно, не слишком доверял он и шведам-протестантам, о повадках которых имелись весьма негативные воспоминания в Речи Посполитой со времен недавних польско-шведских войн.

Тон посланий Мазепы резко меняется к концу августа. Ситуация на фронте загоняет его в тупик, а достойного выхода он по-прежнему не видит. В панике он требует от Граби и Сенявского клятву о сохранении в тайне полученной ими от него информации и сообщает, что русским верить нельзя, так как они заняты только сохранением собственной страны и забыли об интересах Августа и поляков. В частности, он приводил сведения, что Меншиков велел огласить в походной церкви, что вскоре будет заключен мир — о чем никто из союзников в известность поставлен не был. Мазепа говорил, в частности, что Петр, думая только о своих интересах, лишил его лучших казацких войск, что также было крайне опасно для сторонников Сандомирской конфедерации. Наконец, украинский гетман заявлял, что готов привести всю Украину и донских казаков (!) к Речи Посполитой даже без указа царя.

Паника, охватившая Мазепу, становится понятной, если учесть, что Карл уже перешел Днепр. Из ставки Петра пришел указ послать несколько украинских полков в Пропойск и Смоленск. Следом пришло и распоряжение о введении в действие плана “выжженной земли” — сам Мазепа должен был жечь местечки и села в Стародубском полку. И тут произошло то, что уже давно назревало: полковники отказались выполнять приказ гетмана отправляться к царю и заявили, что лучше умрут в Украине, чем в другом месте. В разговорах с Грабей они, не скрываясь более, заявляли, что мечтают избавиться от московской власти, которую расценивали как тяжкую неволю.

Орлик писал, что, получив приказ выступать в Стародубский полк, Мазепа собрал старшину — миргородского, прилуцкого и лубенского полковников с генеральными писарем и обозным — и спросил, идти ли ему туда. Те единогласно заявили, чтобы не шел, и советовали немедленно посылать к шведскому королю о протекции. При этом старшина просила сказать, на каких условиях Мазепа думал договориться с Карлом. Гетман страшно рассердился. С сарказмом и презрением он заявил: “Для чего вам о том прежде времени знать? Положитесь на мою совесть и на мой убогий разум, больше все равно не придумаете. Я, по милости Божьей, разума больше имею, чем вы все“. Далее он бросил Ломековскому: “Ты уже свой разум по старости потерял” и Орлику: “У этого еще разум молодой, детский“. Относительно посылки к Карлу Мазепа отрезал: “Сам я буду знать, когда посылать” и, с гневом вытащив из шкатулки универсал Станислава, присланный на прошлое Рождество, велел Орлику его зачитать.

Гнев гетмана понятен: он на самом деле не хотел спешить с посылкой к шведам, по-прежнему стараясь найти наилучший выход. В этих условиях Мазепа опять спрашивал через Грабю у Сенявского, соглашается ли тот с планом присоединения Украины к Речи Посполитой (под короной Сенявского), заявляя, что в противном случае гетман останется под властью царя.

Ситуация складывалась совсем не так, как хотелось бы Мазепе. Вместо того чтобы идти на Смоленск и Москву, оставив Украину в тылу и избавив ее, таким образом, от участи “выжженной земли”, Карл повернул на юг. Узнав об этом, украинский гетман произнес свою знаменитую фразу: “Дьявол его сюда несет!” Это была не игра, как ошибочно считали многие историки, но искренняя досада. Изменившиеся планы шведов не позволяли Мазепе долее выдерживать паузу, сохраняя нейтралитет и выжидая развития событий. “Без крайней и последней нужды не переменю я верности моей к царскому величеству“, — сказал он в свое время Орлику и очень надеялся, что эта “крайняя нужда” будет не скоро.

Карл повернул в Украину, отказавшись от своего плана похода на Смоленск и Москву, тоже не по доброй воле и вовсе не из расчета на соединение с Мазепой. “Последний викинг”, как именовали шведского короля, столкнулся в Белоруссии с воплощенным Петром жолкевским планом. Кругом горели хлеба, села и деревни. Нигде невозможно было достать продовольствие, начались массовые заболевания дизентерией, не хватало фуража и пороха, артиллерия лишилась лучших тягловых саксонских лошадей. В довершение всего под местечком Добрым М.М.Голицыну удалось разгромить батальон генерала К.Г.Рооса. Именно эти обстоятельства и заставили Карла повернуть на истекающую “медом и молоком” Украину.

Мазепа направил к Петру генерального есаула Д.Максимовича с заявлением, в котором в обычном для Мазепы осторожном и сдержанном стиле говорилось, что “малороссийский народ имеет некоторое опасение о том, что знатная часть войск малороссийских взята из Украины” и когда шведы на нее нападут, то “боронити Украины будет некому“. Заверения царя, что он отправит Шереметева для защиты Украины, служили слабым утешением. В письме к Головкину гетман описывал плачевное состояние русской пехоты, имевшейся в его распоряжении. К тому же под воздействием наступления шведов началась паника. Казаки из частей генерала Боура кричали, что шведы разгромили не только их, но и все великороссийские войска. Взрывоопасная вольница, которая всегда была большой бедой в Гетманщине, “пьяницы и гультяи“, как писал о них Мазепа, собирались большими компаниями по корчмам с ружьями: они силой забирают вино, “бочки рубят и людей побивают“. Это происходило в Полтавском, Гадячском, Лубенском, Миргородском, Прилуцком полках и даже в “смирнейших” — Черниговском и Стародубском.

Между тем Мазепу настойчиво приглашали в царскую ставку в Глухове, чтобы согласовать дальнейшие действия. Трудно сказать, что превалировало в рассуждениях гетмана: действительно ли он боялся, что его просто заманивают, как недавно Кочубея, с целью ареста (в Польше к тому времени стали широко известны его контакты с Лещинским) или же он просто по-прежнему тянул время. Во всяком случае, Мазепа не едет и сказывается больным.

Гетман действительно плохо себя чувствовал — обострение старой “падагры и хирагры” началось еще после похода 1705 года. В феврале 1708 года Грабя, находившийся при Иване Степановиче, писал Сенявскому, что тот мучается от боли в руке. Но приступы подагры у него случались еще в 1687 году, при Голицыне, и если 69-летний Мазепа и чувствовал сильное недомогание осенью 1708 года, то, все же, был значительно дальше от своей кончины, чем представлял это Петру и его министрам. Меншиков информировал Петра, что у гетмана к прежней его болезни добавилась эпилепсия, что тот поехал в Борзну для освящения елеем, куда должен был прибыть и киевский митрополит. Светлейший князь искренне верил, что Мазепа умирает. Это обстоятельство хотя и воспринималось с оттенком печали в связи с близкой потерей старого испытанного союзника (”жаль таково доброго человека“), но заслонялось практическими рассуждениями (”зело здесь нужен“). В частности, Петр приказывал Головкину, что если “воля Божия” с Мазепой определится, — “чтоб, не мешкав, другого, для чего нехудо, чтоб Скоропадский недалеко был“. То есть с преемником гетмана в окружении Петра все уже было решено.

Старшина из ближайшего окружения гетмана продолжала торопить его с посылкой к шведам. После очередного совещания Орлик принес Мазепе решение старшин. От имени всех остальных Ломековский укорял гетмана за промедление. Они считали, что следовало посылать к Карлу, когда тот еще был далеко от границ, — это якобы спасло бы Украину от опустошения и кровопролития. А теперь, “когда уже под носом находятся шведы“, Мазепа опять медлит “неизвестно почему“. Получив эту резолюцию, Иван Степанович страшно разозлился: “Знаю я, что не кто иной это заявляет, но тот черт лысый Ломековский!” Вызвав старшину к себе, он с великим гневом сказал: “Вы не советуете, только меня обсуждаете, бери вас черт! Я, взяв с собой Орлика, ко двору царского величества поеду, а вы хоть пропадайте!” Затем, успокоившись, спросил, посылать ли к королю. “Как не посылать? Давно это надо было сделать и теперь не нужно откладывать“.

Такая позиция старшины — единственной, на кого он реально мог опереться, — не оставляла Мазепе выбора. Была составлена на латыни инструкция графу Пиперу, которую перевел на немецкий язык врач гетмана, и в таком виде — без печати и подписи — она была отправлена в шведский лагерь. В инструкции Мазепа выражал радость по случаю пришествия Карла в Украину, просил себе, Войску Запорожскому и всему народу протекцию и освобождение от “тяжкого ига московского“, обещал помощь и просил прислать войско для обороны. А для переправы шведов обещал приготовить паромы на Макошинской пристани на Днепре.

Вернувшийся посланец сообщил, что сам Карл обещал быть у пристани 22 октября. Однако в тот день король не появился. А назавтра прискакал Войнаровский с сообщением, что на следующий день в Борзну, где стоял Мазепа, приедет лично Меншиков и что, по слухам, их всех намереваются арестовать. Орлик сомневался, что это сообщение было правдой. Возможно, Войнаровский, находясь в сговоре со старшиной, нарочно привез такое известие, чтобы побудить Мазепу к решительному действию. В любом случае это сработало. Услышав, что утром Меншиков будет в Борзне, гетман сорвался с места, “как вихорь“, и вечером был уже в Батурине. Затем переправился через Сейм, прибыл в Короп, а утром 24-го перешел Десну и ночью прибыл в расположение шведского короля. В этот же день Меншиков подошел к Батурину. Его встретил только полк Анненкова. Сердюки и жители города засели в замок, подняв мосты.

Сторінки: 1 2 3 4 5 6

Схожі публікації:

  1. Основні наукові дослідження, джерела та документи про Івана Мазепу та його добу — www.mazepa.name
  2. Политическая акция И. Мазепы (1708-1709) как составной элемент системного кризиса конца XVII-начала XVIII века — Ольга Ковалевская
  3. Іван Мазепа у запитаннях та відповідях — Ольга Ковалевська
  4. Книжкові новини серпня — www.mazepa.name
  5. Гетьман Іван Мазепа: постать, оточення, епоха — Збірник наукових праць

Поділіться думкою


XHTML: Дозволені теґи: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>